/Củ khoai vùi,tình bạn hãy còn nguyên. Cắn một miếng, nụ cười còn bốc khói/ Thơ Thu Bồn.

VIDEO

HỖ TRỢ

QUẢNG CÁO

LỊCH

LIÊN KẾT

VĂN HỌC QUỐC TẾ

МЕЧ ЗОЛОТОЙ ЧЕРЕПАХИ (Gươm thần rùa vàng)

Có một cựu lính thủy Nga đã từng phục vụ ở Việt Nam thập niên 60. Khi trở thành nhà văn, ông đã dồn hết tâm trí để viết cuốn tiểu thuyết về Việt Nam

МЕЧ   ЗОЛОТОЙ  ЧЕРЕПАХИ (Gươm thần rùa vàng)
Skrabov valodia (Nga)

 

                         МЕЧ  КИМ КУИ (Gươm thần Kim Quy)

 

                                  Роман (Tiểu thuyết)

                   

                               Глава   первая (Chương I)

       

                        Матрос   второго класса (Người thủy thủ hạng hai)

                                                                                              

                  

Открыв  общую тетрадь, купленную заодно с авторучкой и пузырьком чернил в газетном киоске  на Ленинской - центральной улице Владивостока -   я аккуратно вывел  на первой странице:

                     

«23 мая  1967 года. Тонкинский залив. Внешний рейд порта Хайфон.

Демократическая республика  Вьетнам».  

Затем задумался: с чего начать дневник, который решил вести, оказавшись на «Туве». С тех пор прошло  десять дней, а  тетрадь  оставалась чистой. Времени  взяться за перо не нашлось. К тому же  роба матроса второго класса  показалась мне тяжелее, чем форма  пограничника, которую  пришлось  носить три года  службы в  Находкинском погранотряде.  Первую неделю рейса  я уставал так, что после вечернего чая заваливался на свою верхнюю койку и  беспробудно спал до утреннего подъема. Потом стал втягиваться  в работу, но все равно руки до дневника  как-то не доходили.

Мои размышления могли  затянуться на неопределенное время,  если бы  вдруг не припомнилось  присказка моей бабушки «Если нет начала, то не будет и конца!». Начало же у меня было, причем приличное, если начинать его отсчет  с момента, когда  двадцатипятилетний гвардии майор заместитель командира  артиллерийского полка по тылу  Алексей Гердов положил глаз  на старшую телефонистку Татьяну Высотникову прибывшую на Третий Белорусский фронт после  досрочного выпуска из Московского  техникума  связи. И как результат 14 июля  1944 года  в    только что освобожденной  от гитлеровцев столице Литвы  Вильнюсе, родился  я -  Николай Алексеевич  Гердов.

 Мама, ставшая к этому моменту гвардии лейтенантом, демобилизовалась  и  вернулась  в столицу к своей матери - преподавателю английского языка.  Вскоре после  Победы  там же, но уже в чине гвардии подполковника запаса объявился  мой отец, отправившийся на фронт  вскоре после получения диплома Московского  института  народного хозяйства имени В. Г. Плеханова.  Без раскачки  став аспирантом родного вуза, он  защитил кандидатскую диссертацию, а затем  поднялся до высот доктора экономических наук и профессорской должности заведующего кафедрой. Мама же  занялась  моим воспитанием,  что усложнилось после рождения в 1949 году дочурки и сестренки  Леночки.

Nhà văn Skrabov Valodia tại góc khuôn viên nhà Tô Ngọc Thạch 

Окончив среднюю школу,  я по настоянию отца  поступил в «плехановку»  на факультет экономической  кибернетики, хотя  особой тяги к  этой  специальности не испытывал. Значительно больше меня увлекала Ирина Малышенко из параллельного класса, благодаря золотой   медали  без труда попавшая на переводческий факультет Московского педагогического  института иностранных языков. Я  водил статную  девушку  с немного раскосыми зеленоватыми глазами  и густыми каштановыми волосами  в кафе, одаривал цветами.  Для этого требовались деньги.  Чтобы не просить их у родителей,  пришлось вместе с однокурсниками  подрабатывать грузчиком на овощных базах и в железнодорожных тупиках. Но однажды  появилась  возможность  обзаводиться  наличностью  более легким путем. Ее предложил  вернувшийся из армии  сосед по двору Володька  Перегудин, до службы  работавший младшим  официантом в  ресторане «Арагви».  Зная, что благодаря  настойчивости  бабушки   я могу довольно свободно объясняться  по-английски,  Перегудин  предложил мне быть переводчиком  при  валютных операциях  с иностранцами.

Сначала я отказался, так как знал историю первого известного всему Советскому Союзу фарцовщика  Яна Рокотова. Этот делец  создал в столице разветвленную сеть валютчиков, главным образом из  молодежи, которая, подстерегала оказавшихся в столице  иноземцев, чтобы предложить им выгодный обмен советских рублей на марки, доллары  и  фунты стерлингов.  Организация была хорошо законспирирована, поэтому просуществовала несколько лет. Рокотова  арестовали   по наводке одной из его многочисленных любовниц накануне  тщательно продуманного побега  за границу  с крупной  суммой  валюты на одном из судов Черноморского пароходства.

Согласно Уголовному Кодексу РСФСР фарцовщику  грозило тюремное заключение  сроком от  3 до 8 лет с конфискацией имущества. Узнав об этом, Н.С.Хрущев потребовал от Генерального прокурора ужесточить меру наказания. Срок  увеличили до 15 лет. Но первый секретарь  ЦК КПСС настоял  на смертной казни и   в январе  1962 года  Рокотова расстреляли. Этот приговор, впервые  в практике мировой юриспруденции  проигнорировавший незыблемый  принцип необратимости  закона,  прозвучал как грозное предупреждение валютчикам, якобы подрывавшим  экономическую мощь СССР.

Однако  Перегудин втолковал мне, что кампания  прошла, все успокоилось, так что страха  нет. К тому же обязанность у меня будет плевая: по-английски языков, договариваться с  фронсами - иностранцами - об обмене. Остальное - забота не моя. Зато десять процентов  в рублях с каждой успешной операции переводчику  гарантированы. Поколебавшись, я  согласился  и поначалу  не жалел об этом, так как связанные с Ириной  финансовые проблемы отпали.

Только не зря народная мудрость гласит: «Сколько веревочке не виться, конца не миновать!». В начале сентября, когда я  приступил к занятиям на третьем курсе «плехановки», Перегудин перехватил меня во дворе и сообщил, что в «Метрополе» поселилась большая группа  туристов из Америки. Надо с ними поработать.

   На этот раз  удача от нас отвернулась: мы оказались  в отделении милиции. Как назло, я забыл оставить дома студенческий билет, так  что  выяснение моей личности  не потребовалось.  Поскольку  в кармане моих брюк  было всего три рубля, я  рискнул  утверждать, что  не имею к фарцовщикам никакого отношения, а с американцами общался только ради языковой    практики.

- Инглиш - это хорошо! Только, полагаю, студент, придется тебе  в зоне  ботанье по  фене осваивать, если, конечно, вместе с боковиком  под вышку, как Ян, не попадешь.  Неверное, слышал о  Рокотове? -  спросил следователь Мальцев..  Когда я согласно кивнул, -  капитан заключил: - Коли так,  колись: где, когда и скольких  иностранцев обработал? Чистосердечные показания на  суде  зачтутся…».

Однако  я  продолжал настаивать на  непричастности  к фарцовке.  Устав  от допроса, следователь, сославшись на переполненность камеры предварительного заключения,  вручил мне подписку о невыезде и, отпуская на время, посоветовал хорошенько подумать о  будущем.  Но оно неожиданно оказалось благосклонным к  моей персоне  так как, вернувшись домой с тяжелыми  мыслями о  западне, в которой оказался,  я обнаружил в почтовом ящике  призывную повестку. Для студентов моего института отсрочек не было,  к тому же мне исполнилось девятнадцать лет, поэтому в военкомате решили, что пришло время и Гердову отдать священный долг Родине.

Ничего не сказав родителям,  я  предстал перед военкомом, быстро прошел медицинскую комиссию, и  через день, проигнорировав повестку из милиции, но оставив  на кухонном столе записку, что  мой курс срочно  посылают в Подмосковье убирать овощи,  с  отцовским фронтовым вещмешком явился  на сборный пункт. Затем  я оказался  на берегу Тихого океана в Находкинском  погранотряде, где  прошел трехмесячный курс  молодого  бойца и был отобран для несения службы на контрольно-пропускном пункте,  местного порта. Прохлаждаться здесь не приходилось. Находка была международной гаванью,  в которой  одновременно находились десятки зарубежных и советских судов загранплавания. Все они подлежали  тщательному  досмотру, оформлению и  охране.

Служил я старательно, чему  способствовала  неиссякаемая требовательность  начальника КПП майора Чака, не дававшего своим подчиненным никаких поблажек.  Уже через три месяца после «учебки» при досмотре прибывшего из Японии  парохода «Армавир»  я обнаружил на главной палубе под грузовой лебедкой  внушительный  пакет с запрещенными для ввоза  в страну товарами. Еще через полгода, став ефрейтором,  пришлось снова  отличиться. Заступив  часовым у трапа  транспорта из Гонконга,  я услышал как два сошедших на причал моряка, разговаривая между собой по-английски,  прикидывали свою выручку  от реализации в местном интерклубе азиатского героина. Когда я преградил дорогу контрабандистам, один из них бросился бежать, в надежде затеряться среди  штабелей  грузов. Однако мне удалось задержать китайца, в брючный ремень которого оказались зашитыми пятьдесят доз  наркотика.

Мою бдительность  оценили  медалью «За отличие в охране государственной  границы», подкрепили  ее  фотоаппаратом  «Зоркий» и направили  в школу сержантов. Там  я увлекся  фотографией и  начал посылать снимки в окружную газету «Пограничник на Тихом океане», напечатавшую обо мне пафосную зарисовку.  После публикации нескольких снимков в отряд  из Владивостока  прибыл  ответственный секретарь  издания  майор  Петров. Он похвалил  мое творческое устремление и зачислил меня в  ряды внештатных  военных корреспондентов.  В конечном итоге, став сержантом,  на КПП   я больше  не вернулся. Меня оставили при  штабе отряда, поручив  выпускать фотогазету  и регулярно освещать  в  прессе достижения  пограничного подразделения.  С этой целью начальник отряда полковник  Вайнер постоянно брал  меня  с  «Зорким»  в поездки  по подчиненным ему заставам, комендатурам и контрольно-пропускным пунктам, разбросанным по  дальневосточному побережью  на протяжении более двух тысяч километров.

Окружная газета охотно публиковала  присланные  военкором  Николаем Гердовым материалы,  так что повседневная жизнь  Находкинского погранотряда   была постоянно на виду  у пограничного командования, которое вскоре стало считать войсковую часть 2020  образцово-показательной.  Если учесть, что я  неплохо играл в  футбол, то  к концу службы имел не только множество  поощрений, но и  повесил на мундир  два знака отличника погранвойск второй и первой степени. Перед демобилизацией полковник Вайнер предложил мне  остаться на сверхсрочную прапорщиком. Я   отказался.  Тогда меня вызвал к себе  начальник особого отдела и после обстоятельной беседы  посулил рекомендацию  в Высшее училище  погранвойск. Майора прельстило двухлетнее знакомство собиравшегося  покинуть отряд старшего сержанта с экономической кибернетикой и знание английского.

Это было заманчиво, так как  учебное заведение  базировалось в  столице. Но я опасался, что там может всплыть история с фарцовкой. Опасался не напрасно. Оказавшись на Тихом океане,  я послал родителям  письмо, в котором ни словом не обмолвившись об угрозе тюремного заключения, извинился, что не сообщил им о повестке  и соврал насчет сельхозработ. Мол,  не хотел, чтобы отец  начал отмазывать меня от армии. Служить должны все, в том числе  и сыновья профессоров. Ответ не задержался.  Мать основательно пожурила своего Николеньку  за скоропалительный поступок, на три года отодвигающий диплом о высшем образовании, и наказала беречь здоровье,  а отец  сделал приписку: « Я, будучи гвардии подполковником запаса, ни под каким предлогом не  занялся бы   «отмазкой» и надеюсь, что  ты  отдашь воинский долг Родине  с честью».   

Такая реакция успокаивала, однако, через неделю пришло письмо от четырнадцатилетней  сестры  Леночки.

«Через день после твоего отъезда  на сельхозработы к нам пришел участковый и,  узнав, что родителей нет дома, стал  расспрашивать меня, где ты, - сообщила школьница. -  Я показала твою записку, а потом спросила, что случилось? Так лейтенант заявил, будто на тебя  с Перегудиным  заведено уголовное  дело, связанное с валютными  махинациями и, уходя, предупредил, чтобы после возвращения в Москву, ты немедленно  явился на допрос к известному тебе следователю. Иначе будет хуже.   Я даже не заикнулась  маме с папой о визите милиционера. Промолчала  и после того, как  ты сообщил, что служишь  на Тихом  океане в пограничных войсках. Пусть это будет моей главной тайной до тех пор, пока ты вернешься, и все образуется.  А в данный момент дарю старшему братику пионерский поцелуй  и хочу к нему в Находку», - заключила  девочка. 

«Молодец, сестренка! С тобой можно  охранять Государственную границу Союза Советских Социалистических республик, - подумал я тогда и  стал дожидаться  весточки от  Ирины, которой тоже отписал о неожиданном  призыве в армию и, конечно же, умолчав о фарцовке. После второго курса  своего института, она  поехала на практику  в Ленинград, и поэтому  до подписки о невыезде мы только  перезванивались.  .

В ответной весточке Ирина  восхищенно поведала   о времени, проведенном в Ленинграде, и обещала ждать, подтвердив это намерение  поцелуем, оставленными в конце  письма  оттиском сочной губной помады..  Однако уже через год будущая переводчица все реже  отвечала на мои обширные послания, а накануне  дембеля  сообщила, что  успешно защитила  диплом  и вышла замуж за  молодого дипломата, служившего в  Министерстве иностранных дел  СССР.  Туда же  намерена  устроиться и она, чтобы при первой возможности вместе с мужем  поехать на работу за границу.

«Твое будущее  совершенно неопределенно, а мне хочется  счастья не завтра, а сегодня, - обосновала свое  решение  девушка, - и подытожила: - Поэтому, Николенька, прости и не ищи встречи. Она ничего не изменит. Удачи тебе во всем, что не связано со мной!»  

Эти строки  укрепили  меня  в мысли, что спешить  с возвращением в  Москву не стоит и нужно определяться, что делать на  Дальнем  Востоке.   На одном из последних  сборов военкоров  «Пограничника на Тихом океане»  майор Петров, в  очередной  раз похвалив  мои снимки и  заметки,  посоветовал мне  поступить на  отделение журналистики Дальневосточного государственного университета, где учился он  сам. Я обещал подумать. Но, прогуливаясь перед возвращением в отряд по Владивостоку, я  обнаружил на одном из самых красивых зданий  Океанского проспекта  вывеску, что в нем располагается  филиал Московского института народного хозяйства имени В.Г. Плеханова. Зашел в приемную комиссию, и там выяснилось, что  можно особого без труда перевестись из базового вуза в филиал, не потеряв при этом  двух лет учебы.         

Последнее обстоятельство  склонило чашу весов   в пользу  экономической кибернетики. Оставалось обосновать свое решение родителям, а затем  известить «плехановку»  о намерении восстановиться  в институте с последующим переводом во Владивосток. Однако  в самый канун  торжественных проводов демобилизованных пограничников на гражданку, я  услышал по Приморскому радио  объявление  о  наборе в только что открывшуюся  Находкинскую  мореходную школу Дальневосточного пароходства и подумал: « Как же так,  я десятки раз встречал и отправлял в  загранрейсы всякие разные  пароходы, а сам  в море ни разу не был. Пусть кибернетика  подождет, пока  этот пробел в моей биографии не будет ликвидирован…».

В школу  меня, отличника погранвойск, приняли  сразу, но попросили  принести из части   характеристику-рекомендацию, необходимую для открытия визы загранплавания, чтобы мне не пришлось зарабатывать ее целый год в каботаже. Уже через день  я доставил  скрепленный  печатью  погранотряда нужный документ и, заполняя полученную взамен  анкету  с многочисленными графами, запнулся на вопросе, привлекался ли я  к уголовной ответственности.

«Судя по письму сестры, привлекался. С другой стороны, существует  срок исковой давности. Он прошел.  Однако, если припомнить расстрел  Яна Рокотова, то закон в Советском Союзе - дышло,  которое при  необходимости можно повернуть куда захочется.  Но опять же  Хрущева  с его официально осужденным волюнтаризмом  два года назад  выпроводили из Кремля на пенсию, и на его место пришел  Леонид Ильич Брежнев. Только разницы пока  не видно. По крайней мере, я не слышал, чтобы  высшая мера наказания за  фарцовку была  отменена.

 Отсюда следует, что  дамоклов меч над моей дурной головой  остается. Высунусь с визой, и она слетит, как кочан капусты, несмотря на доблестную характеристику-рекомендацию. Что же делать? Восстанавливаться  после демобилизации  в «плехановке» и  переводится во Владивосток, чтобы  основательно запутать следы прошлого?..».     

Мои колебания  закончились тем, что я вписал в графу одно предложение: «К уголовной ответственности не привлекался». Решился я на это с конечной мыслью: «Пронесет, слава несуществующему богу, а  нет,  узнаю, почем фунт лиха  за решеткой. Всю оставшуюся жизнь от нее не побегаешь».

В начале мая следующего года  я  получил свидетельство матроса 1 класса и приехал во Владивосток, где  улице Посьетской размещался отдел  кадров плавсостава Дальневосточного пароходства. Там мне сообщили, что  с загранвизой  у меня  порядок. Отсюда следовало, что органы или не докопались до  моего участия  в фарцовке  или за давностью закрыли  на этот факт  глаза. Так или иначе, я  успокоился, но только до той минуты, когда  инспектор Владимир Платонович Легецкий, вручив мне направление  матросом второго класса  на стоявший во Владивостокском торговом порту теплоход «Тува», одновременно  едва ли не шепотом  обронил: «Загляни  в краевое управление  КГБ. Там с тобой хотят побеседовать». И объяснил, где  располагается Комитет.

В эту минут  мое сердце сжалось  от страха, и снова замельтешили мысли о тюрьме. Однако, выйдя на улицу, я решил, чему быть, того не миновать и  уныло зашагал по  указанному  адресу, где был принят  мрачноватым  сотрудников в сером гражданском  костюме. Как быстро выяснилось, он на память знал мои анкетные  данные и сосредоточил свое внимание на расспросах  о планах на будущее.  Удовлетворившись ответом, что  я намерен  восстановиться в «плехановке»,  кагэбешник  предложил мне присматривать за членами экипажа «Тувы», и по возвращении доложить ему, кто из них  нарушал правила поведения советского моряка за границей.  

- Попробую, - неопределенно пообещал  я, понимая, что в случае решительного отказа моя судьба  снова может повиснуть на волоске…  

«К этому куску моей  двадцатидвухлетней биографии ничего не убавить, ни прибавить, - подумал я, прерывая мысленный экскурс в собственное  прошлое. Но стоит ли подробно  фиксировать  его в  дневнике? Не лучше ли, проигнорировать изречение бабушки,   и  начать освоение совершенно чистых листов общей тетради с описания нового зигзага  моего жизненного пути?,

В конце концов, я   взял авторучку, проверил, достаточно ли в ней чернил и  заставил стальное перо заскользить  по  разлинованной в мелкую клеточку бумаге.

«Двенадцатого мая  перед самым  обедом  я  поднялся на «Туву» с отцовским вещмешком и  купленным  в Находке перед дембелем чемоданом. Вахтенный матрос  у трапа  сразу поинтересовался, кому я пришел  на замену. Оказалось, что не ему.   Парень огорчился  и объяснил:

- Видно, ничего не поделаешь, придется  в  рейс  топать. Можно, конечно,  скойлать лантухи и помахать лаптю клешней. Но тогда в полярку минимум на полгода упекут, а она мне  поперек глотки. Дважды там вкалывал…

- Вьетнам-то чем тебе не походит? – спросил я.

- Во-первых, там  американтосы бомбят,  поэтому все может быть.  Во-вторых,  после рейса   в Хайфон планируется  ремонт,  а затем  наверняка погонят в каботаж, где, как в загранке  не наваришься. Да и дракон Зотов с чифом  Щуповым здесь не мед, к любому пустяку цепляются, - ответил матрос  и прерывистым звонком  вызвал вахтенного штурмана, которым оказался  старший помощник -   полноватый  моряк, в форменном кителе с тремя золочеными  галунами на рукавах. Окинув меня  цепким взглядом,  старпом, на округлом лице которого красовались массивный нос  и выпяченные как у негра губы,   потребовал  направление  отдела кадров, а затем  приказал следовать за ним. Оказавшись в своей каюте, он изучил остальные  мои документы: свидетельство об окончании Находкинской мореходной школы, заграничный паспорт моряка и санитарную книжку.  Ни к чему, не придравшись,  поинтересовался:

- Откуда родом, и каким ветром тебя в торговый флот занесло?

- Родился и вырос в Москве. Призвали в армию. Служил в Находкинском  погранотряде. Потом мореходная школа, - привычно  четко ответил  я.

-  Вот вам на десерт и  макароны по-флотски!  У нас же  боцман  Зотов из столицы. Сейчас мы его свиснем,- воскликнул старший помощник и, высунувшись в  распахнутый лобовой иллюминатор,  басисто рявкнул:  - Сергеич, пулей ко мне, сюрприз для  тебя  есть!»

Боцманом оказался  щуплый  едва среднего роста, но довольно симпатичный моряк, несмотря на майскую жару одетый в черный  свитер и плотные парусиновые штаны. Узнав, зачем вызван, Зотов  обрадовано стал расспрашивать, где я жил  в столице. 

-  На  Лесной. Это  неподалеку от метро Новослободская. Но родился 14 октября 1944 года в Вильнюсе. Его за день моего появления на свет освободили…

 -  А я был прописан в Сокольниках на  улице Короленко, дом  6, квартира 41.  Туда из роддома  22 октября 1934 года привезли. После семилетки   на  заводе слесарем работал, потом в Евпаторийскую мореходную школу подался и уже 14 лет  батрачу  на Дальневосточное пароходство…

 -  Ты Юрий Сергеевич, сначала определи земляка  в резервную каюту,  так как  больше   свободных мест нет, потом  накорми и выдай робу, ибо с шестнадцати  птенцу   Находкинской  шмоньки  предстоит заменить у трапа разгильдяя Засухина.  Ну а воспоминаниями предадитесь  в рейсе, - перебил Зотова  старпом и, вручив мне  расписание по тревогам, приказал: - Вызубри свои обязанности назубок. Запнешься при проверке, взгрею по первое число…. 

 -  Все, Виталий Афанасьевич,   будет в лучшем  виде,  -  отозвался боцман и подтолкнул меня  к выходу из каюты. 
(Còn nữa)