/Có nghe góc bể chân trời. Sông mê mẩn khúc lở bồi gọi xanh/ Thơ Lâm Xuân Vy

VIDEO

HỖ TRỢ

QUẢNG CÁO

LỊCH

LIÊN KẾT

VĂN HỌC QUỐC TẾ

Много правды горькой и простой…» Nhiều sự thật đắng cay và giản dị (phần II)

из антигероев сатирической поэмы «Современники» с говорящей фамилией Зацепин в порыве запоздалой откровенности,...

Алла  Анатольевна  Новикова-Строганова – 

доктор филологических наук, профессор,

член Союза писателей России (Москва),

историк литературы

     «Много правды горькой и простой…»

(200 лет Н.А. Некрасову – эхо юбилея)

                                  «Что ж я не вижу следов обновленья

                                  В бедной отчизне моей?

 

                                  Те же напевы, тоску наводящие,

                                  С детства знакомые нам,

                                  И о терпении новом молящие

                                  Те же попы по церквам.

 

                                  В жизни крестьянина, ныне свободного,

                                  Бедность, невежество, мрак.

                                  Где же ты, тайна довольства народного?

                                  Ворон в ответ мне прокаркал: «дурак!»

 

                                           («Время-то есть, да писать нет возможности…» (1876)

 

«…Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф. 6:10–12).

 

Часть 2

Один из антигероев сатирической поэмы «Современники» с говорящей фамилией Зацепин в порыве запоздалой откровенности, когда сам же он явился причиной гибели своего единственного сына, признаётся:

Я – вор! Я – рыцарь шайки той

Из всех племён, наречий, наций,

Что исповедует разбой

Под видом честных спекуляций!

<…>
Где позабудь покой и сон,

Добычу зорко карауля,

Где в результате – миллион

Или коническая пуля! (4, 240)

 

Возвращаясь к разговору о современном восприятии поэта студентами филологиче­ского факультета (другие вряд ли читают Некрасова), надо отметить весьма показательную особенность. Нынешним молодым людям его творчество уже не кажется архаичным, устаревшим, как представлялось молодёжи в советский период. Наоборот, познакомившись с поэмой «Современники» сегодня, юноши и девушки единодушно подтверждают своё впечатление некой удивительной «машины времени»: то ли мы переместились в эпоху, описанную Некрасовым, то ли он перенёсся в день нынешний и является нашим современником, очевидцем происходящего в России здесь и сейчас, изображая в точности эпоху дикого капитализма.

Поэма открывается меткой характеристикой этой эпохи. Подмечено и выражено настолько верно, что некрасовские слова сразу же стали универсальной крылатой фразой:

Я книгу взял, восстав от сна,

И прочитал я в ней:

«Бывали хуже времена,

Но не было подлей». (4, 187)

 

В «Современниках» представлен целый свод «новейших господ». Это буржуа, капиталисты, ростовщики-банкиры, коррумпированная государственная администра­ция с армией жадных чиновников, сословие так называемых благородных, продавших честь и совесть ради преступной наживы:

 

Грош у новейших господ

Выше стыда и закона;

Нынче тоскует лишь тот,

Кто не украл миллиона. (4, 241)

 

      Все они видят свой идеал не в России, а в «американской мечте» о быстром обогащении:

Бредит Америкой Русь,

К ней тяготея сердечно…

Шуйско-Ивановский гусь —

Американец?.. Конечно!

 

Что ни попало – тащат,

«Наш идеал, – говорят, –

Заатлантический брат:

Бог его – тоже ведь доллар!..» (4, 241)

 

Поклоняясь золотому тельцу: «идеал их – телец золотой» (2, 236), истинного Бога они чтут только ханжески. Так, «миллионщик-мукомол», привыкший умасливать остатки нечистой совести псевдорелигиозным благочестием, подобные советы раздаёт также своим преступным собратьям:

Чтобы совесть успокоить,

Поговей-ка ты постом,

Да советую устроить

Богадельный дом.

 

Перед ризницей святою

В ночь лампадки зажигай,

Да получше, без отстою,

Масло наливай! (4, 242–243)

 

В сатирической поэме изобличена целая галерея таких лихоимцев. Среди них – персонаж с весьма характерной фамилией – Савва Антихристов. Его сообщник, такой же пособник антихриста – садист-мироед, «купчина толстопузый» с фамилией, не менее говорящей:

Подошёл и Фёдор Шкурин.
«Прочь! Не подходи!
Вместо сердца грош фальшивый
У тебя в груди!

 

Ты ребёнком драл щетину
Из живых свиней,
А теперь ты тянешь жилы
Из живых людей!» (4, 243)

 

Ещё один из когорты «денежных мешков» беззастенчиво бахвалится:

Уж лучше бить, чем битым быть,

Уж лучше есть арбузы, чем солому…

Сознал ты эту аксиому?

Так, стало, не о чем тужить! (4, 247)

 

Эти алчные, прожорливые вурдалаки, сосущие народную кровь, заглатывающие в свои адские утробы достояние и богатства России,  не насытятся никогда, у них «иные аппетиты»:

И то уж хорошо, что выиграл ты бой…

Толпа идёт избитою тропой;

Рабы довольны, если сыты,

Но нам даны иные аппетиты…


О Господи! Удвой желудок мой!

Утрой гортань! Учетвери мой разум!

Дай ножницы такие изобресть,

Чтоб целый мир остричь вплотную разом (4, 247)

 

Здесь и «жиды-банкиры» (4, 245), исполняющие свою «Еврейскую мелодию». В ней подаются «толковые советы», как избежать ответственности, проворовавшемуся грабителю государственной казны:

Денежки есть – нет беды,
Денежки есть – нет опасности
(Так говорили жиды,
Слог я исправил для ясности).

 

Вытрите слёзы свои,
Преодолейте истерику.
Вы нам продайте паи,
Деньги пошлите в Америку.

 

Вы рассчитайте людей,
Вы распустите по городу
Слух о болезни своей,
Выкрасьте голову, бороду,

 

Брови… Оденьтесь тепло.
Вы до Кронштадта на катере,
Вы на корабль… под крыло
К насей финансовой матери.[1]

 

Денежки – добрый товар, –
Вы поселяйтесь на жительство,
Где не достанет правительство,
И поживайте как – царрр!.. (4, 245)

 

О чужеродном кабальном иге, опутавшем Россию, настоятельно предупреждали Святые отцы – христианские подвижники. «Видимыми бесами» назвал иудеев в V веке святитель Кирилл, патриарх Александрийский; «самые души иудеев есть жилища демонов», – утверждал святитель Иоанн Златоуст.

В Евангелии от Иоанна повествуется, как Господь Иисус Христос обличал сатанизм иудеев: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего» (Ин. 8: 44); «Кто от Бога, тот слушает слова Божии. Вы потому не слушаете, что вы не от Бога» (Ин. 8: 47). От общения с подобными безбожниками  предостерегал апостол Павел: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными. Ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою?» (2 Кор. 6: 14)

Современник Некрасова, великий русский писатель Николай Семёнович Лесков в романе «На ножах» разоблачил один из распространённых способов многовековой массовой мимикрии противников Христа, подобных еврею Тихону Кишенскому – экс-нигилисту, жадному и хитрому ростовщику, мошеннику, продажному журналисту, вероломному интригану, шпиону, «полицианту», подлецу и предателю – словом, «деятелю на все руки». Таким, как он, «нужен столбовой дворянин», в том числе и для того, чтобы под прикрытием славянских, особенно знатных, фамилий пробираться на руководящие должности, занимать ключевые посты в государственных, коммерческих, религиозных, общественных учреждениях России с целью кабалить, разлагать и уничтожать коренное население страны, глумясь над его христианскими идеалами и православной верой; маскируясь русскими именованиями и вывесками; снаружи рядясь в овечьи шкуры, будучи изнутри волками; фарисейски прикрываясь благими целями доброделания, безбожно обогащаться, получать свои барыши, выгоды, прибыли и сверхприбыли, служить не Богу, а мамоне.

В одной компании с грабителями и коррупционерами – видный государственный деятель, носящий личину неподкупного борца с коррупцией:

 

Гонитель воров беспощадный,

Блистающий честностью муж

Ждёт случая хапнуть громадный,

Приличный амбиции куш! (4, 242)

 

Все они чувствуют себя героями, «триумфаторами» (глава «Юбиляры и триумфа­торы»), торжествующими «блестящую победу» в ограблении России:

Мелькают крупные слова:

«Герою много лет…»

«Ликуй, Орёл!..» «Гордись, Москва!»

«Бердичеву привет…» (4, 188)

 

Ужасающе омерзительны паразитирующие на жизни страны и народа эти ликующие упыри. Общения с ними надо чуждаться,  подобно тому, как следует избегать малейшего соприкосновения с гнусными тварями, мерзкими ядовитыми гадами:

 

Прочь! Гнушаюсь ваших уз!

Проклинаю процветающий,

Всеберущий, всехватающий,

Всеворующий союз!.. (4, 245)

 

«Струны карающей лиры» (2, 231) в оригинальной мозаике поэмы задевают и «военных чинов», и «статских тузов», и «безличную сволочь салонов» (2, 232) – «Общество пёстрое: франты, гусары, И генерал, и банкир, и кулак» (4, 204) – всех, у кого на уме только деньги, нажива, капитал, стремление к безумной роскоши:

Каждый графом живёт:

Дай квартиру в пятьсот,

Дай камин и от Тура кушетку.

Одевает жену –

Так, что только  ну, ну!

И публично содержит лоретку!

(«Финансовые соображения» (1861) – 2, 102)

 

В поэме «Балет» (1866) Некрасов изобличает тлетворную атмосферу духовно-нравственного разложения, распада человеческих связей, физического вырождения:

Разорило чиновников чванство,

Прожилась за границею знать,

Отчего оголело дворянство,

Неприятно и речь затевать! (2, 233)

 

Всеобщая продажность как следствие маниакальной одержимости идеей обогаще­ния любыми путями доходит до крайних пределов. Даже молодые люди – и юноши, и барышни – готовы выставлять себя, свою юность на продажу. Но богатых дряхлых покупателей – охотников до такого «товара» –  ещё требуется поискать:

Тщетно юноши рыщут по балам,

Тщетно барышни рядятся в пух –

Вовсе нет стариков с капиталом,

Вовсе нет с капиталом старух! (2, 233)

      Солидные капиталы в России, конечно, есть. Только сосредоточены они в руках у немногих:

Есть в России ещё миллионы,
Стоит только на ложи взглянуть,
Где уселись банкирские жены, –
Сотня тысяч рублей, что ни грудь!
В жемчугах лебединые шеи,
Бриллиант по ореху в ушах!
В этих ложах – мужчины-евреи,
Или греки, да немцы в крестах. (2, 235)

         

Потребительским товаром также становится женская красота.

Позавидуй! Эффект чрезвычайный!

Бриллианты, цветы, кружева,

Доводящие ум до восторга,

И на лбу роковые слова:

«Продаётся с публичного торга!»

(«Убогая и нарядная» (1857) – 2, 40)

 

Представительницы прекрасного пола, напрочь лишённые возвышенных чувств, мечтают не о любви, а том, как бы продать свою красоту подороже:

Вообще в бельэтаже сияло
Много дам и девиц красотой.
Очи чудные так и сверкали,
Но кому же сверкали они?
Доблесть, молодость, сила – пленяли
Сердце женское в древние дни.
Наши девы практичней, умнее,
Идеал их – телец золотой,
Воплощённый в седом иудее,
Потрясающем грязной рукой
Груды золота… (2, 236)

 

Со времени создания этих некрасовских произведений с их социально-политической аналитикой словно ничего не изменилось. Поэт живёт в двух эпохах: в конце XIX-го века и в веке XXI-м. По-прежнему в России:

Администрация – берёт

И очень скупо выпускает,

Плутосократия дерёт

И ничего не возвращает («Что нового?» – 3, 221)

Всё так же страна в глубоком финансовом кризисе:

 

Из столиц каждый час

Весть доходит до нас

Про какой-то финансовый кризис.

Эх! Вольно ж, господа,

Вам туда и сюда

Необдуманно деньги транжирить.

(«Финансовые соображения» (1861) – 2, 100)

 

Процветания, обновления народной жизни к лучшему не замечается нигде и, по всей видимости, ждать его в скором будущем глупо:

Что ж я не вижу следов обновленья

В бедной отчизне моей?

 

Те же напевы, тоску наводящие,

С детства знакомые нам,

И о терпении новом молящие

Те же попы по церквам.

 

В жизни крестьянина, ныне свободного,

Бедность, невежество, мрак.

Где же ты, тайна довольства народного?

Ворон в ответ мне прокаркал: «дурак!»

(«Время-то есть, да писать нет возможности…» (1876) – 3, 173)

Тех, кто ратует за идеалы  «любви, свободы, мира», в «век крови и меча» становится всё меньше:

Где вы – певцы любви, свободы, мира

И доблести?.. Век «крови и меча»!

На трон земли ты посадил банкира,

Провозгласил героем палача…

(«Поэту (Памяти Шиллера)» (1874) – 3, 166)

 

При таком социально-политическом устройстве, когда «Душно! Без счастья и воли Ночь бесконечно длинна. Буря бы грянула, что ли? Чаша с краями полна!» (3, 64) –культивируются провокации, доносы, предательство:

В наши дни одним шпионам

Безопасно, как воронам

В городской черте. («Праздному юноше» – 3, 225)

Люди, неравнодушные к судьбе родины и народа, практически лишены возможно­сти собраться с силами. Поле деятельности для честных и активных ограничено репрессивными механизмами, запущенными властью в полную силу:

За желанье свободы народу

Потеряем мы сами свободу,

За святое стремленье к добру, –

Нам в тюрьме отведут конуру.

(«За желанье свободы народу…» –  3, 228)

Боль об истерзанном народе и о замученных его защитниках наполняется в некрасовской лирике молитвенным пафосом:

Войди! Христос наложит руки

И снимет волею святой

С души оковы, с сердца муки

И язвы с совести больной…

Я внял… я детски умилился…

И долго я рыдал и бился

О плиты старые челом,

Чтобы простил, чтоб заступился,

Чтоб осенил меня крестом

Бог угнетённых, Бог скорбящих,

Бог поколений, предстоящих

Пред этим скудным алтарём! («Тишина» (1857) – 4, 52)

 

Это общая молитва с народом – едиными усты и единым сердцем:

Всё население, старо и молодо,

С плачем поклоны кладёт,

О прекращении лютого голода

Молится жарко народ.

 

Редко я в нём настроение строже

И сокрушённей видал!

«Милуй народ и друзей его, Боже! –

Сам я невольно шептал. –

 

Внемли моление наше сердечное

О послуживших ему…

Об осуждённых в изгнание вечное,

О заточённых в тюрьму,

 

О претерпевших борьбу многолетнюю

И устоявших в борьбе,

Слышавших рабскую песню последнюю,

Молимся, Боже, Тебе». («Молебен» (1876) – 3, 181)

 

В стихотворении  «Пророк» (1874) Некрасов создал идеальный образ выдающегося общественного деятеля – отважного борца со  злом и с несправедливостью. Это не портрет Н.Г. Чернышевского (как учили в советской школе), а поэтическое выражение гражданского идеала. Однако земной путь такого пророка, отважно несущего заповеди Христа, – это крестный путь. Он исполнен страданий, заканчивается трагически, подобно земному пути Господа на Голгофе:

Его ещё покамест не распяли,

Но час придёт – он будет на кресте;

Его послал Бог гнева и печали

Рабам земли напомнить о Христе. (3, 154)

 

Лирического героя некрасовской поэзии восхищает способность к самоотвержен­ному служению Истине. Эта судьба представляется возвышенной и завидной:

Есть времена, есть целые века,

В которые нет ничего желанней,

Прекраснее тернового венка…(«Мать» (1868) – 3, 62)

 

Но в себе самом поэт не находил достаточно сил, чтобы разделить такую судьбу. Оттого испытывал он настоящую духовную скорбь, постоянные укоры совести:

Узы дружбы, союзов сердечных –

Всё порвалось: мне с детства судьба

Посылала врагов долговечных,

А друзей уносила борьба.

 

Песни вещие их не допеты,

Пали жертвой насилья, измен

В цвете лет; на меня их портреты

Укоризненно смотрят со стен.

(«Скоро стану добычею тленья…» (1876) – 3, 176)

 

Некрасову всегда казалось, что для родины и народа он сделал слишком мало – и в творческом плане, и в общественно-политической жизни: «Мне борьба мешала быть поэтом, Песни мне мешали быть бойцом» («З<и>не» (1876) – 3, 175). Наделённый даром неумолкающей совести, он скорбел и «по себе самом» (согласно чуткому замечанию Достоевского), по своему собственному несовершенству:

Любовь и Труд – под грудами развалин!

Куда ни глянь – предательство, вражда,

А ты молчишь – бездействен и печален,

И медленно сгораешь от стыда.

 

И Небу шлёшь укор за дар счастливый:

Зачем тебя венчало им оно,

Когда душе мечтательно-пугливой

Решимости бороться не дано?.. («Поэту» (1877) – 3, 302)

 

Зинаида Гиппиус в работе «Загадка Некрасова»  (1938) справедливо и тонко отмечала, что поэту «был послан великий дар – Совесть, если в песнях его плачет она, и ею терзались его душа и тело. Не она ли подсказала – не уму, а сердцу его, что не нужно оправданья, нужно прощенье?» [1]

Пусть не забывают об этом те «радетели», которые даже и сегодня пытаются чернить имя великого Поэта, жонглируя фактами его частной жизни и оставляя в стороне его творческий подвиг:

Много, я знаю, найдётся радетелей,

Все обо мне прокричат,

Жаль только, мало таких благодетелей,

Что погрустят да смолчат.

(«Угомонись, моя Муза задорная…» (1876) – 3, 177)

 

К «остервенелой толпе» злопыхателей, готовых побивать  камнями за каждый нетвёрдый шаг или неверный «лиры звук», но забывающих о Христовой заповеди: «кто из вас без греха первый брось <> камень» (Ин. 8: 7), обращался Некрасов в стихотворении «Зачем меня на части рвёте…» (1867): «Не оправданий я ищу, Я только суд твой отвергаю» (3, 45).

 «Некрасов никогда, ни перед кем и ни в чём, не оправдывался: он только просил прощенья. Родине, друзьям, врагам, любимой женщине он говорил “прости”! “Прости” было и последним, невнятно прошёптанным словом его перед кончиной» [2]. Как лирическое заклинание звучит шедевр некрасовской любовной лирики из «Панаев­ского цикла» стихотворений:

Прости! Не помни дней паденья,

Тоски, унынья, озлобленья, –

Не помни бурь, не помни слёз,

Не помни ревности угроз!

 

Но дни, когда любви светило

Над нами ласково всходило

И бодро мы свершали путь, –

Благослови и не забудь! («Прости» (1856) – 2, 30)

 

Ещё в ранней молодости поэт задумывался о том, как совершится последний исход от земной жизни. В юношеский сборник стихотворений Некрасова «Мечты и звуки» было включено послание «Смерти» (1838). 17-летнему поэту мечталось, чтобы при переходе к «жизни неземной» душа была свободной от греховной суетности, молитвенно настроенной, чистой:

Не приходи в часы волнений,
Сердечных бурь и мятежей,
Когда душа огнём мучений
Сгорает в пламени страстей. <…>

 

Приди ко мне в часы забвенья
И о страстях и о земле,
Когда святое вдохновенье
Горит в груди и на челе; <…>

 

Когда я мыслью улетаю
В обитель к Горнему Царю,
Когда пою, когда мечтаю,
Когда молитву говорю.

 

Я близок к Небу смерти время!
Нетруден будет переход;
Душа, покинув жизни бремя,
Без страха в Небо перейдёт… (1, 188189)

 

Спустя 40 лет после этих стихов жизненный круг замкнулся. Прежде чем перейти в жизнь вечную (Ин. 12: 50) Некрасов претерпел длительное мучительное умирание от тяжёлой болезни:

Двести уж дней,

Двести ночей

Муки мои продолжаются;

Ночью и днём

В сердце твоём

Стоны мои отзываются («З<и>не» (1876) – 3, 179)

 

В перерывах между приступами нестерпимой боли поэт и на смертном одре продолжал творить. Его цикл «Последние песни» (1876–1877) – это не только хроника течения смертельной болезни, физических и нравственных мучений страдальца:

Непобедимое страданье,

Неутолимая тоска…

Влечёт, как жертву на закланье,

Недуга чёрная рука. (3, 203)

 

Здесь слышится и своеобразное «самоотпевание» поэта:

Скоро стану добычею тленья.

Тяжело умирать, хорошо умереть;

Ничьего не прошу сожаленья,

Да и некому будет жалеть. (3, 176)

 

В полный голос звучат мотивы исповедальные, покаянные:

О Муза! я у двери гроба!

Пускай я много виноват,

Пусть увеличит во сто крат

Мои вины людская злоба –

Не плачь! Завиден жребий наш <…>

(«О Муза! я у двери гроба!..» (1877) – 3, 218)

 

В то же время Некрасов сохраняет стойкость и мужество, проявляет необыкновенную силу духа:

Борюсь с мучительным недугом,
Борюсь – до скрежета зубов…
О Муза! ты была мне другом,
Приди на мой последний зов!

 

Уж я знавал такие грозы;
Ты силу чудную дала,
В колючий тёрн вплетая розы,
Ты пытку вынесть помогла.

(«Вступление к песням 1876–1877 годов» – 3, 184)

 

С исключительным лирическим проникновением обращается поэт к Родине, которой служила его Муза, смиренно испрашивая прощения: «За каплю крови, общую с народом, Мои вины, о Родина! прости!..» (3, 41) – и последнего благословения:

Много истратят задора горячего

Все над могилой моей.

Родина милая, сына лежачего

Благослови, а не бей!..

(«Угомонись, моя Муза задорная…» (1876) – 3, 177)

 

«Венец любви, венец прощенья, Дар кроткой Родины твоей…» («Баюшки-баю» (1877) – 3, 204) поэту был ниспослан.

Поразительно, что похоронные мотивы «самоотпевания» слились у Некрасова с мотивами оптимистичными, жизнеутверждающими: 

Устал я, устал я… мне время уснуть,
О Русь! ты несчастна… я знаю…
Но всё ж, озирая мой пройденный путь,
Я к лучшему шаг замечаю. («Устал я …» (1877) – 3, 217)

 

 

Торжествующий голос поистине пасхального Воскресения, победного возрождения также в полную силу звучит в «Последних песнях» Некрасова:

Так запой, о поэт! Чтобы всем матерям

На Руси на Святой, по глухим деревням,

Было слышно, что враг сокрушён, полонён,

А твой сын – невредим, и победа за ним,

Не велит унывать, посылает поклон.  

(«Так запой, о поэт!..» (1877) – 3, 212)

 

В вершинном произведении своего творчества – эпической поэме «Кому на Руси жить хорошо», которую поэт писал до последних дней своих, но она так и осталась незавершённой, Некрасов создал удивительно яркий и цельный образ русского народа – не только мученика и страстотерпца, но и могучего богатыря, исполненного физических и духовных сил,  истинного христианского духа свободы. Таков  столетний Савелий, богатырь святорусский:

Уйдёт в свою светёлочку,

Читает Святцы, крестится,

Да вдруг и скажет весело:

«Клеймёный, да не раб!»... –

весьма поучительный образ для затейников современных «меток», «штампов», «кодов», возжелавших поставить на людей рабское «клеймо», как  на товар.

Горячую веру в силу и мощь русского народа, в счастливое будущее России: «Свободной, гордой и счастливой Увидишь родину свою» (3, 204) – выразил Николай Алексеевич Некрасов:

Ещё народу русскому

Пределы не поставлены:

Пред ним широкий путь!

 

Будем верить и мы…

 

 

 

 

[1] Англия. – Примечание Н.А. Некрасова.

 

Примечания

[1] Гиппиус З.Н. Загадка Некрасова // Гиппиус З.Н. Арифметика любви (19311939). СПб.: Росток, 2003.

[2] Там же.